Как часто слышал.

Как часто слышал Хагедорн па Восточном фронте, что особые отряды гнали перед собой, как скот, еврейское и полуеврейское население и расстреливали его на краю какого-нибудь рва. Сам он никогда этого не видел и никогда до конца в это не верил.
Он думал: такие слухи распускаются для устрашения народов. Но когда мать написала ему: «...теперь они забрали и Лею Фюслер, а об Эрнсте Ротлуфе так никто ничего и не знает. А вот насчет Альберта Поля, который был учителем в Рашбахе, был вывешен красный плакат. Ему отрубили голову в Бранденбурге. Это все ужасно...», он понял, что это не «слухи для устрашения». С того дня, уповая лишь на какую-то невероятную возможность, он уподобился человеку, поверившему в благочестие дьявола.
И вот теперь он падет к Залигеру. И верит, что Залигер знает больше, чем он. Его отец, наверно, еще общается с ее дядей, а уж доктору Фюслеру, конечно, все известно.

Дрался он.

Поэтому он ехал все время в повозке и целыми днями спал непробудным сном. Рекруты, однако, подозревали, что в этом повинно не столько его полковник героическое прошлое, сколько то, что он напивался на каждом ночлеге до полного бесчувствия, и тогда уже у него подламывались обе ноги сразу.
Дрался он хотя и не очень часто, но как-то особенно глупо и бессмысленно. Однажды он подошел к Семену, ждавшему вместе с другими приказа двигаться в путь, и, глядя на нею заспанными, отекшими глазами, крикнул:
— Ты что стоишь? А? Кто тебе позволил? А?
И со всего размаху ударил Семена по лицу. Кровь заполнила рот рекрута и потекла по подбородку. Он не знал, за что его бьют, и только молча смотрел на командира.
Даже теперь, вспоминая это, Семен невольно ощупал пальцем то место, где был когда-то выбитый зуб. С новой силой поднялась в его душе безысходная тоска. С тех пор как он стал солдатом, совсем уже нечего было противопоставить той злой и грубой силе, которая владела его телом, его душой, его жизнью и смертью. В деревне он имел мать, отца, братьев. Здесь же он был один, лицом к лицу с этой страшной силой, которая делала постылой самую жизнь.
«Вот люди боятся смерти. А если б надо было жить вечно? Хочешь, не хочешь,— живи. И подумать-то об этом тошно».
А дальше видел Семен широкую, всю в выбоинах дорогу и мокрые черные березы. С них, словно застревая в воздухе, валятся желтые листья. Мелкий, холодный дождь, которому нет конца, льется с дымных всклокоченных небес. Рекруты прошли уже более восьмисот верст. Впереди еще версты, числа которых они не знают.

Причину происходившего.

Восемнадцатого декабря в Лиепае, на улице Плудоня, 6, состоялась вторая беседа. В ней участвовали черноликую толстушку, доводил до отчаяния. Не стеснялся принародно хлестать камчей время, норовя попасть по груди или животу. Даже потом, когда пришла в их дом похоронка, когда горе подкосило его мать, совсем еще рога молодую женщину, Арыстан-бай не отступил:
— Дезертир твой муж, а не геройски погибший!»
И многие повторяли за председателем, понимая вполне, что пойди они против воли хозяина колхоза, тоже лишатся даже той скудной подачки риса или кукурузы, что выдавал бас-карма на трудодни по своему усмотрению и своему желанию.
Причину происходившего Атабай узнал от матери после того, как она в очередной раз пошла в правление к баскарме, взяв на сей раз и его, Атабая, чтобы, видимо, разжалобить председателя изнуренной худобой сына. У баскармы кто-то угощался. В переднем углу большущего кабинета обидно стоял под портретом Сталина внушительный письменный стол с массивным чернильным прибором и телефоном, а в центре кабинета был сооружен сандал с низким столиком, который покрыт был из-за весенней теплыни атласным покрывалом. На покрывале — белый дастархан, а на нем — поднос с пловом. Мать робко переступила порог и встала, прижавшись к косяку. Выжидала, когда иссякнет жеребячий смех довольных жизнью начальников.