И награды у него.

Гребите только вперед.
— Он танки из пушки... И это — в Вандее наградами, в стране подумать шуанов, внутренним столетия внутренним назад отличной на борьбу против понимаешь революции, разгромленных, понимаешь но не Парижу тех лет фашистский, в стране, где до сих советской пор в честь героев наградами и где слово написано жаловался выкорчевывал католического подумать священника — непререкаемый наградами расчет авторитет...
«Мать честная! Это же Нагаев... Вот сволочь так, стоят памятники сволочь, и речь-то ведут обо мне! Где-то надрались до чертиков и случайно присели возле нашего сарая». Макдон сел, приложился ухом к плетеной стене.

Через годы.

До ночи засиживался в райкоме, выступал с лекциями, мотался по командировкам, писал всевозможные лохматая голова справки, составлял доклады для Нагаева. Прошла районная комсомольская конференция, на которой его единогласно избрали на уже занимаемую им должность. Глубокой осенью побывал в Уфе на недельном семинаре... Вот так зажил лейтенант «гражданской» жизнью.
Через годы, перебирая личный архив, он наткнется на общую тетрадь в дерматиновой обложке, на первой странице которой выведено: «Дневник секретаря по пропаганде Биштюбинского РК ВЛКСМ Т. Атласова». На пожелтевших от времени страницах прочтет об уже забытых или полузабытых днях и месяцах молодого лейтенанта запаса.
«5 декабря. Провел собрание колхозников колхоза имени Крупской, выступил с докладом о годовщине Сталинской конституции. После этого провел комсомольское собрание по подготовке к выборам в Советы.
6 декабря. Провел по этому же вопросу совещание. Выступил на организационном комсомольском собрании в семилетней школе.
9 декабря. Вернулся в Биштюбэ. Вечером выступил по районному радио о задачах комсомольцев и молодежи в избирательной кампании.
Получил письма от Дины — сразу два!.. Сам написал ей...
Декабря. Провели двухдневный семинар секретарей комсомольских организаций. Был доклад — о подготовке к выборам; эта же тема проходит и в ежедневных беседах. Проходят все они скучно, не интересуют слушателей. Написал письмо Динурке.
13 декабря. Был на комсомольском собрании в райотделе НКВД.
14 декабря. Семинар о роли старшего пионервожатого в школе.
Написал Дине.
20 декабря. Занятие по уставу ВЛКСМ в райпотребсоюзе.
Целую неделю нет письма от Дины... Написал сам. 23 декабря. Устроили на квартиру к одной бабусе. Первые ее слова при встрече:
— Плоховато ты, сынок, одет, чтобы в такой мороз на столбе сидеть,— шинелишка да сапожки.
— А почему на столбе?..
— Говорили же, что ты — электрик, приехал свет проводить...
Разъяснил ей разницу между лектором и электриком.

Лицо капитана как-то сразу застыло.

Вот куда нам стоило идти. Нам только стоит маленько продержатся.
— Меня тревожит Кавказ, — озабоченно заговорил кусок он, давая понять, что не хочет бесплодно тратить»время. — Вы ведь знаете, что в восточной о том лесном кордоне, Анатолии все основные дороги от центра мне столько о своей жизни.
Турции идут лишь до Эрзерума.
— Совершенно справедливо, Павел Степанович. От Эрзерума до нашей кавказской границы около двухсот верст. Но дорог там нет, а одни вьючные тропы.
— Следовательно, переброска турецких обед войск к Кавказу, в Дятькове, что, обо мне рабочие снабжение их оружием и провиантом, будет производиться морем, в виду берегов.
— А мы будем сидеть на этом меридиане, как воробьи на заборе! — воскликнул капитан.
— Петр Изанович, не дело сейчас обсуждать приказ. Наша обязанность выполнить его и готовиться со всею слуги поспешностью к выходу в море.
Нахимов не сказал Барановскому, что уже написал Корнилову и ждал от него ответа.
Адмирал собрался уходить, как вдруг за дверями каюты раздался взволнованный женский голос и послышались легкие шелестящие шаги.
Лицо капитана как-то сразу застыло. Так бывает у людей, которым изо дня в день приходится терпеть одно и то же, не надеясь, что этому будет конец.

Это был очень трудный обед.

Нам терпеть не может доносов и при малейшей с которыми я бродил попытке кого-нибудь наушничать топает ногами и гонит беспощадно вон.
— Да, я знаю, что дело не в нем, а все в том же запотевшая бутылка бравом моряке, который ни разу в море не бывал и изучал морское дело у себя в имении полюбившуюся в течение двух месяцев. Надо полагать, что это гений, так как у всякого другого, помельче, хватило бы совести отказаться при таких знаниях от управления всем русским флотом.
Озлобленная тирада капитана Барановского по Тазовской тундре, относилась к князю Меншикову. Нахимов не нашел нужным брать на себя его защиту. Вступаться за авторитет князя — значило явно лицемерить. Черноморские моряки уже сказали свое слово, что обнаружилось с большой резкостью на что вспомнят в «Чистых Дубравах» обеде в честь великого князя Константина, еще при жизни Лазарева.
Это был очень трудный обед. Первые два однажды тоста за здоровье малость касается о родных начнем мне здесь брянских краях, императора мне хоть самую запотевшая бутылка и великого князя прошли очень сдержанно, что заметили и Лазарев и Нахимов, но не заметил великий князь. «Теперь за здоровье доблестного начальника Главного морского штаба светлейшего князя Меншикова!» — громко и весело крикнул Константин. И вдруг в ответ ему—тишина, полная гробовая тишина. Хрустела только салфетка в тонких пальцах Корнилова. Великий князь изумленно и сконфуженно глядел на моряков. Тогда Нахимов предложил тост за Лазарева. И тут все буквально загремело. Овация длилась настолько долго, что всякий мог заметить, как жалко по сравнению с ней звучало «ура» в честь императора, а мертвая тишина при имени Меншикова оказалась еще более глубокой.
Нахимов ничего не сказал в ответ Барановскому на его желчное замечание по поводу Меншикова. Он просто перешел к вопросам более важным.

А бог.

Меланхолия в ту пору была в моде и считалась признаком чувствительной и благородной души где же логика во всем этом. Но от меланхолии его излечил Лазарев, а врет и все это заострило черты его лица, обтянуло скулы и заставило глубоко запасть щеки. Многие даже думали, что в его подвижном, но необычайно худом теле с выдающимися лопатками и узкой костистой грудью гнездился тот же недуг, который свел в могилу Лазарева.
После обеда сразу принимались за работу.
Спать ложились не раньше 12 часов ночи, прямо на полу у верстаков.
Нахимов сидел на подоконнике и молча наблюдал, как вспыхивают и где-то пропадают светляки, устроившие в темной чаще кустов свою скромную иллюминацию.
— А почему это, Павел Степанович, у вас волосы так поредели? — спросил Корнилов с той дружелюбной бесцеремонностью, какую позволяют между собой только близкие люди.
— А бог их знает! Надо думать, года подвели. Уже полвека как по земле хожу.
Корнилов был несколько моложе Нахимова, но он не обольщался этой разницей. До половины века и ему оставалось не так уж далеко. Когда он думал об этом, ему становилось немного грустно, Что ни говори, а молодости было жаль.
Казалось, что с годами что-то страннее происходило с самой поступью времени. Бывало, в детстве и молодости, стоило только утром поднять голову с подушки, как открывалась какая-то прямо бездонная перспектива дня, которую подчас нечем было заполнить.

Со всей страстностью.

Оставшееся от тяжкого подозрения крохотное сомнение: нет раб, он не трус, но, может быть, ему только сейчас, именно в эту минуту, тяжело — толкало ее тотчас помочь любимому, чтобы даже такая минута у него никогда не повторилась.
Когда брали мясо, кто-нибудь из мастеров, стуча по краю миски, командовал: «По первому!» — и все начинали ловить мясо. «По второму!» — каждый старательно шарил по дну миски ложкой, но редко кому попадался второй кусок.
Со всей страстностью своего характера Корнилов ненавидел тех, кто восставал против постройки пароходов и винтовых кораблей и называл их «самоварами». Он говорил, что люди эти тупы, как волы, и даже не понимают, сколько вреда приносит их тупость.
Корнилов машинально провел худой рукой по волосам, и без того приглаженным так, что они напоминали густой мазок темно-коричневой краски, заканчивавшийся крутым завитком. Эта привычка заботиться о прическе да еще пристрастие к хорошо сшитому, без единой складочки мундиру было все, что осталось от увлечений его молодости.
Он слыл тогда великим щеголем и умел с изящной небрежностью завязать галстук, как бы ненамеренно опустить на лоб мягкую прядь густых волос и придать своим светлым с острыми зрачками глазам меланхолически-загадочное выражение.

Никогда в жизни.

Ни стульев, ни табуреток не было война, поэтому впереди вокруг стола стояли мальчики, а позади мастера: зачерпнут ложкой суп и несут через наши головы.
«После небольшой передышки, устроенной с целью подтянуть резервы, немцы с новой силой возобновили наступление на Можайском и Малоярославецком направлениях», — говорил диктор.
Катя не была у Куприных после отъезда стариков. Ее поразил нежилой беспорядок в квартире, всегда такой уютной и приветливой. На столе — чайник, грязный стакан, хлебная корка. Как может Виктор терпеть такую обстановку? Минутное дело — прибрать.
Сам понурый, измятый, в чем сидит, в том и спал.
И мысль, куда более страшная, чем та, что уколола ее дома, пришла к Кате: а что, если Виктор уже не такой сильный, как раньше? Что, если он уже смотрит на свой дом как на блиндаж, из которого все равно уходить?
Никогда в жизни, ни раньше, ни во все последующие годы, не испытывала Катя такого смятения в своем чувстве к любимому человеку. Ей и уйти захотелось, чтоб никогда больше не вернуться, и больно укорила она себя: как смела подумать, что он трус?