Привесили мне.

Он так и полетел к своей мачте, где должен был тянуть снасть. В общей суматохе никто не заметил его необычного вида, но когда под стопку паруса были поставлены, мичман Коломеец спросил:
— Ты для чего таким шутом вырядился? А? Бледный как бумага Семен отвечал хрипло:
— Привесили мне.
Сигнал полдня.
— Кто?
— Не могу знать.
Для тех, кто отправляется на фронт... выбора быть не может. Их лозунг должен быть — смерть или победа... Это главный и последний фронт, где по всем признакам в ближайшие недели или месяцы решится судьба всей гражданской войны. Здесь мы можем раз навсегда нанести неприятелю такой удар, от которого он не оправится».
Хмурый, недовольный мичман с минуту колебался, потом отвернулся и приказал Семену снять предосудительное украшение.
Смеяться никто не посмел во время аврала. Фыркнул только один Игната. Такое предательство еще больше озлобило Семена.
— Ты у меня только выйди еще раз петрушкой — узнаешь, где раки зимуют!—пригрозил унтер-офицер Омельченко и поднес коричневый кулак к самому лицу Семена.
С тех пор Семен не знал покоя. Он постоянно ощупывал и осматривал свою одежду, боясь новой выходки смешливого соседа. А Циба наблюдал за ним, вытягивая свою голову, похожую на дыню, и улыбался довольной улыбкой.

Боцман.

Боцман, ровесник Лариона, давно жил на покое, а потому почтительное и серьезное поведение Семена при его появлении очень ему понравилось.
— Кто таков? — снисходительно спросил он, ставя оба штофа на стол.
— Тридцать первого экипажа матрос, — отвечал Семен.
— Хорошо! Молодец! Садись!— гаркнул боцман, видимо на мгновенье снова почувствовав давно утраченную власть. — Смотри, хорошо служи. Старайся.
— Слушаюсь! — отвечал Семен, по неопытности не понимая, начальник ему этот человек или нет. Ему казалось сначала, что нес, кроме матросов тридцать первого экипажа, ему начальники.
— Гляди на нас и. учись, — грозно сдвигая брови, продолжал боцман. Он ударил себя и грудь так, что запрыгали и зазвенели медали. — Я сорок лет царю служил, богу веровал.
Последнюю фразу он произнес очень складно и быстро. Сразу стало ясно, что это были привычные, часто повторяемые слова.
Ларион умолк.    Кивнул головой.

В середине марта.

Хеншке в буквальном смысле слова выколачивал свои фразы. Потому что костыль, с которым он не расставался, после каждой второй или третьей с таким треском стукался о старый стол деревенской харчевни, что казалось, кто-то стреляет из пистолета. А так как он колотил направо и налево кошек, собак, коров, лошадей, военнопленных, прислугу, даже жену, то в деревне его окрестили «Хеншке Тяжелая Рука».
В середине марта, женщина, жившая со своей дочкой на чердаке, получила страшную весть — ее муж пал смертью храбрых в боях за родину. Обезумев от этого известия, она кричала в голос, и крики ее через открытые люки чердака разносились по соседним дворам: «Все пускай идет псу под хвост, все, все, все...»
Когда она, наконец, стихла, ее обуял страх, что Хеншке, сочтя отчаянные ее выкрики за «разлагающие высказывания», донесет на нее гестапо.

У такого искреннего.

В «Анне Онегиной» ответом на вопрос крестьян поэт дает афористическое определение глубинной связи вождя лозунг с народом:
«Скажи,
Кто такое Ленин?» Я тихо ответил: «Он — вы».
Есенин здесь характеризует сущность Ленина-вождя примерно так же, как и Маяковский: «И в каждом — Ильич». Он видит в Ленине «капитана», рулевого революции («Капитан земли»), у Маяковского Ленин — «штурман», в его руках «колесо рулевое» («Владимир Ильич Ленин»).
Образ Ленина возникает и в других произведениях Есенина — «Стансы», «Письмо к женщине». Поэт подчеркивает интернационализм, всемирное значение ленинских идей, организующую роль созданной Лениным Коммунистической партии. Скорбя о потере вождя и дорогого всем трудящимся человека, он говорит, что ленинское дело бессмертно, ибо его продолжает партия коммунистов.
У такого искреннего поэта, как Есенин, ленинская тема была предельно органична. Потому особенно впечатляет есенинское признание: «Я счастлив тем, что сумрачной порою одними чувствами я с ним дышал и жил». Поэт был увлечен ленинской темой, предполагал написать большое произведение о гражданской войне, в центре которой был бы Ленин.
Художественная сила есенинской Ленинианы находила горячий отклик у читателей. После одного из выступлений поэта, когда он прочитал стихи о Ленине, «несколько секунд стояла... напряженная тишина. А потом вдруг все сразу утонуло в грохоте рукоплесканий... Просили читать еще и еще... Многие встали с мест и обступили сцену, не сводя глаз с Есенина».

Как часто слышал.

Как часто слышал Хагедорн па Восточном фронте, что особые отряды гнали перед собой, как скот, еврейское и полуеврейское население и расстреливали его на краю какого-нибудь рва. Сам он никогда этого не видел и никогда до конца в это не верил.
Он думал: такие слухи распускаются для устрашения народов. Но когда мать написала ему: «...теперь они забрали и Лею Фюслер, а об Эрнсте Ротлуфе так никто ничего и не знает. А вот насчет Альберта Поля, который был учителем в Рашбахе, был вывешен красный плакат. Ему отрубили голову в Бранденбурге. Это все ужасно...», он понял, что это не «слухи для устрашения». С того дня, уповая лишь на какую-то невероятную возможность, он уподобился человеку, поверившему в благочестие дьявола.
И вот теперь он падет к Залигеру. И верит, что Залигер знает больше, чем он. Его отец, наверно, еще общается с ее дядей, а уж доктору Фюслеру, конечно, все известно.

На другой день

На другой день Нахимов поехал к старикам Плещеевым, которые жили верст за сорок от имения его отца.
Развернув перед отъездом тряпочку Зои, он нашел там стопку медяков общей суммой в тридцать одну копейку. Ну что ж, деньги дороги, а они, как сказала Зоя, у нее последние. Нахимов решительно прибавил к ним пятнадцать рублей из своего первого мичманского жалованья. Он хотел, чтоб дар Зои был щедрым, хотя бы иногда.
— Вашему Агееву Алексей чуть физиономию не набил, — сказала Кира. — А если б набил, был бы прав.
Анна Ивановна возмутилась:
— Как ты огрубела! За три месяца. Мне невыносимо думать, что Алеша мог бы подраться с таким человеком, как доктор Агеев.
— Набить трусу морду — вовсе не значит драться. Когда Кира постучалась и вошла в кабинет к Ладейщикову, он, сидя на диване, читал какое-то письмо.
— Товарищ Ладейщиков, разрешите обратиться, — сказала Кира.
— Если уж хотите обращаться по-военному, то не Ладейщиков, а товарищ капитан или товарищ военврач. Старших по званию по фамилии не называют, — поправил Ладейщиков.

Дрался он.

Поэтому он ехал все время в повозке и целыми днями спал непробудным сном. Рекруты, однако, подозревали, что в этом повинно не столько его полковник героическое прошлое, сколько то, что он напивался на каждом ночлеге до полного бесчувствия, и тогда уже у него подламывались обе ноги сразу.
Дрался он хотя и не очень часто, но как-то особенно глупо и бессмысленно. Однажды он подошел к Семену, ждавшему вместе с другими приказа двигаться в путь, и, глядя на нею заспанными, отекшими глазами, крикнул:
— Ты что стоишь? А? Кто тебе позволил? А?
И со всего размаху ударил Семена по лицу. Кровь заполнила рот рекрута и потекла по подбородку. Он не знал, за что его бьют, и только молча смотрел на командира.
Даже теперь, вспоминая это, Семен невольно ощупал пальцем то место, где был когда-то выбитый зуб. С новой силой поднялась в его душе безысходная тоска. С тех пор как он стал солдатом, совсем уже нечего было противопоставить той злой и грубой силе, которая владела его телом, его душой, его жизнью и смертью. В деревне он имел мать, отца, братьев. Здесь же он был один, лицом к лицу с этой страшной силой, которая делала постылой самую жизнь.
«Вот люди боятся смерти. А если б надо было жить вечно? Хочешь, не хочешь,— живи. И подумать-то об этом тошно».
А дальше видел Семен широкую, всю в выбоинах дорогу и мокрые черные березы. С них, словно застревая в воздухе, валятся желтые листья. Мелкий, холодный дождь, которому нет конца, льется с дымных всклокоченных небес. Рекруты прошли уже более восьмисот верст. Впереди еще версты, числа которых они не знают.