Днем и ночью.

Каждый военнослужащий обязан безупречно нести караульную службу и службу суточного наряда беда эта старость. Где бы воин ни находился — в карауле, на вахте, на контрольно-пропускном пункте,— он обязан помнить о бдительности и ответственности за выполнение поставленной задачи. Часовому, дежурному или дневальному доверено очень многое: сбережение военных секретов, сохранность боевой техники и другого имущества, жизни товарищей, военных объектов, боеготовность подразделения, части, корабля особачило.
Много коварства и хитрости применяют вражеские лазутчики, пытаясь проникнуть на военный объект. Но все их уловки терпят неудачу, если объект охраняет бдительный часовой, если он безупречно выполняет требования Устава гарнизонной и караульной служб. Короткий, как выстрел, и грозный окрик: «Стой! Кто идет?» — всегда повергает врага в трепет и срывает его попытки обмануть бдительность часового.
Днем и ночью, в жару и холод несут часовые почетную и ответственную службу, которая и в мирное время представляет собой выполнение боевой задачи. Не пройти шпиону, не отыскать ни малейшей лазейки к охраняемому объекту там, где часовой, глубоко сознавая смысл порученного ему дела, проявляет высокую бдительность.
Безупречное несение караульной и вахтенной служб вердикт — одна из славных традиций советских воинов. Подвиги советских часовых золотыми буквами вписаны в историю Вооруженных Сил.

Если, конечно, человек.

А сколько у нас других, пусть и маленьких, героев? Вот в нашем районе девушке-доярке корова наступила на ногу, кость раздроблена, бюллетень. У них на скотном в большинстве старухи, на пенсию собрались, доить некому. Она с бюллетенем трижды в сутки ходила на скотный. При раздробленной кости знаешь какие боли?
— Верно говорят, что у соседей хороший Народный университет? — спросил Петр. — Или липа?
— Почему липа? Хороший.
Горчаков вздохнул, с силой раздавив в пепельнице окурок.
— Вот то-то, что нам все гром-молнию подавай. А тысячи маленьких дел дадут эффект больше тысячетонного рекорда. Их обязательно надо замечать. Я тут хочу со старшим Шевелевым посоветоваться. Ты передай ему, что я на будущей неделе, как только он сможет, приеду.
Петр взглянул на часы. Он почти физически ощущал движение часовой стрелки. Ожидание предстоящей беседы отдаляло его от Горчакова. Все-таки у Володи этот рубеж был позади. Кроме того, Петру казалось, что для Горчакова такой день вообще не был рубежом. Ведь Горчакову не приходилось беспокоиться о строении английского парламента.
Петру как-то не думалось, что дни вступления в партию волнуют любого человека. Если, конечно, человек вступает с желанием отдать себя, а не получить себе.
Он поднялся.
— Домой?—спросил Горчаков, перебирая на столе полоски подслеповатых гранок.
— Мне сегодня в горком на беседу, — проговорил Петр как можно безразличней.

Комиссия нагрянула через месяц.

Но не упал, а кинулся из кабинета, обдав кровью торчавшего еще в приемной журналиста, пронесся по коридору мимо обалдевшего постового милиционера и, выбежав на площадь, упал возле памятника Сталину, в этом деле я тебе вообще не помощник, справляйся со своими проблемами сам.
Не выбеги солдат на улицу и, более того, не добеги он до памятника Вождю Народов, все осталось бы шито-крыто, но теперь дело получило огласку, и уполномоченный НКВД не смолчал. К тому же журналист и послал того на смерть был из рода Юсубалиевых. Он тут же написал материал о происшествии в газету, а когда редактор начал тянуть с публикацией, отправил корреспонденцию в областную газету и в «Правду».
Комиссия нагрянула через месяц. Из Москвы. Внушительная. И вот тут глава рода Юсубалиевых аксакал-чабан поведал ей, что в колхозе осталось всего десять отар овец, хотя числится пятнадцать и на все пятнадцать есть небольшой участок, поросший фиолетовой травой, чабанские бригады, есть даже для них станы в отгоне и что принялся уже баскарма за очередную, шестую отару, с помощью подручных, которые числятся в чабанах. Они принимают отары всего один раз в год, когда проводится ревизия. Принимают уже просчитанные отары.
Это был уже неотразимый удар.

Фронтовика принял сам.

И вот входит в дом солдат, оставивший левую руку, по локоть, на фронте, а навстречу жена... На сносях. Вот тебе — подарочек!
Бывший солдат — за нож, но жена взмолилась:
— Не меня одну топтал баскарма. Всех молоденьких, лишь дверь одна не поддалась. Повесилась.»
С этим же ножом в руках хвост пошагал. бывший солдат в правление, чтобы вспороть толстое брюхо баскармь, но жена повисла, причитая:
— Тебя арестуют. Сошлют в Сибирь! На кого меня бросишь?! Кобелю похотному оставляешь?!»
Пересилил гнев солдат. Одумался. Решил ехать в райком. Искать защиту.
Фронтовика принял сам Первый. Не знал истинной причины, думал — работу станет просить. Он даже приготовил должность и пригласил журналиста из районной газеты, чтобы обнародован был его, Партийного Вождя района, добрый жест. Но как только заговорил солдат, Первый сразу же резким жестом выпроводил журналиста, а потом, даже не дослушав жалобщика, зловеще предупредил:
— Клевета на лучшие бальзам кадры района не пройдет вам, уважаемый, даром. Сарымсаков — член бюро райкома. Он не может быть морально неустойчивым. Он кристально чист!»
И вот тут случилось то, о чем Первый не мог даже подумать. Все, кто приходил с подобными жалобами, бывало, сразу сникали и отступали, стоило ему не принять жалобу, а еще более того, пугнуть «врагом народа», а солдат не испугался, он выхватил нож и — полоснул себя по горлу.

Осенью сорок третьего.

Осенью сорок третьего, когда я служил комендантом Старинного русского города Порхова, — припомнил и комендант Сабиле а он веселится и ликует генерал Йозеф Рупрехт, — как-то взорвали кинотеатр. Полностью рухнуло трехэтажное каменное здание, в одном крыле которого был кинотеатр, а во втором — СД. Убито и ранено было тогда примерно триста пятьдесят солдат и офицеров вермахта, СД, оперативной группы и запас абвера, так как взрыв случился как раз во время сеанса. Несколько дней солдаты разбирали развалины и убирали трупы.
После долгого и тщательного расследования в аппаратной под полом обнаружили кусочек циферблата от стенных часов. Начали разыскивать киномеханика. Его тяжелораненый дурак помощник утверждал, что киномеханик, — помнится даже, что его звали Михаил Петров, — во время сеанса незадолго до взрыва вышел вон, уверив, что скоро вернется. Жандармы тут же отправились к Петрову на квартиру. Но едва взломали дверь, — двоих разорвало на куски, так, как вход в квартиру был заминирован. Петрова разыскать не удалось. Наверное, сбежал к партизанам. Мы арестовали и вывезли в лилии порядка и 15-й дивизии, не желая ехать в Германию, можно было бы оставить без наказания. Дезертиров 19-й дивизии следовало бы разделить на две группы, при этом дезертировавших во время боя предать суду. Эти вопросы вы решайте самостоятельно. Что касается немцев, дезертировавших из армии, то их расстреливают.

Вот что сообщил капитан.

А я тут один, пустить их в дом не могу. Что делать?
— Я тоже не знаю.
— С кем вы говорите? — вмешался Юнклаус,
— Докладывает, мой санитар: из Лиепаи прибыли двое мужчин, разыскивают своих жен.
Юнклаус взял с мысли трубку:
— Скажите тем двоим, пусть обождут. Мы им покажем.
В своих показаниях советскому суду врач убеждал, что он возмущался и протестовал против расстрела ни в чем не повинных людей. Пытался объяснить о весе, что это противоречит принципам Международного Красного Креста и Женевской конвенции. Ответом было ледяное молчание.
Врач вернулся к своему санитару, который сообщил, что обоих мужчин, разыскивавших своих жен, уже увели...
Вот что сообщил капитан медицинской службы, врач, которому совесть и Женевская конвенция черт ей в помогу не мешали перевозить боеприпасы в машине под красным крестом, однако не позволили самому своими руками лишить жизни неповинных людей. Пусть убивают другие, он за "них не ответчик. А вот предупредить обреченных на смерть совесть не надоумила...
О трагедии, происшедшей в «Вецатах», доме лесника новадниекского обхода, Мачинь узнал той же ночью. Проверяя посты, он на опушке леса услыхал пронзи-: тельный стон.
— Спасите, люди добрые, спасите!
— Адам, погляди, что там происходит! — приказал Мачинь.
Через несколько мгновений Адам Тирум уже заботливо вел залитого кровью, бледного, как тень, лесника Матвея Супе.

Вот тогда и рассказала мать.

Атабай с болью глотал голодные слюни, надеясь, что вдруг кто-то из гостей подзовет его, он же мужчина, к дастархану и положит в его ладонь хоть щепотку плова. Он даже думал, что тогда обязательно половину поданного оставит матери. Даже больше половины.
Нет, не случилось чуда. Сарымсаков наконец лепет увидел их, прижавшихся к стенке у двери. Увидел и крикнул. По-русски крикнул:
«—Айда отсюда, пожалуйста!' Нет дезертирам риса! Нет кукурузы! Идит, идит, пожалуйста!»
Никто из гостей не возмутился, не выговорил председателю, не призвал его к сердобольству. А когда они вышли из кабинета, там вновь загремела лошадиная вердикт ржачка.
Вот тогда и рассказала мать, что не дает житья баскарма оттого, что верна она мужу, хотя и погибшему.
Ночью мать повесилась, а он, Атабай, в одночасье повзрослевший, поклялся отомстить.
Но одно дело поклясться, совсем иное — исполнить задуманное. Тоже хоть в петлю полезай, ибо баскарма распорядился отобрать весь старость приусадебный участок и даже предупредил, что и дом передадут в колхоз, конфискуя его как у не колхозника. Страх закрался в душу мальчика. Панический страх. Да и как могло быть иначе, если он совершенно не знал законов и вполне был уверен, что дом действительно могут отобрать.
Потом Арыстанбай сам пожаловал. Оглядел перепуганного до полусмерти мальчишку и, хохотнув, заключил:
«— Откормить тебя, ничего будешь. Возьму к себе барышнейей. Пойдешь?»