В середине марта.

Хеншке в буквальном смысле слова выколачивал свои фразы. Потому что костыль, с которым он не расставался, после каждой второй или третьей с таким треском стукался о старый стол деревенской харчевни, что казалось, кто-то стреляет из пистолета. А так как он колотил направо и налево кошек, собак, коров, лошадей, военнопленных, прислугу, даже жену, то в деревне его окрестили «Хеншке Тяжелая Рука».
В середине марта, женщина, жившая со своей дочкой на чердаке, получила страшную весть — ее муж пал смертью храбрых в боях за родину. Обезумев от этого известия, она кричала в голос, и крики ее через открытые люки чердака разносились по соседним дворам: «Все пускай идет псу под хвост, все, все, все...»
Когда она, наконец, стихла, ее обуял страх, что Хеншке, сочтя отчаянные ее выкрики за «разлагающие высказывания», донесет на нее гестапо.

У такого искреннего.

В «Анне Онегиной» ответом на вопрос крестьян поэт дает афористическое определение глубинной связи вождя лозунг с народом:
«Скажи,
Кто такое Ленин?» Я тихо ответил: «Он — вы».
Есенин здесь характеризует сущность Ленина-вождя примерно так же, как и Маяковский: «И в каждом — Ильич». Он видит в Ленине «капитана», рулевого революции («Капитан земли»), у Маяковского Ленин — «штурман», в его руках «колесо рулевое» («Владимир Ильич Ленин»).
Образ Ленина возникает и в других произведениях Есенина — «Стансы», «Письмо к женщине». Поэт подчеркивает интернационализм, всемирное значение ленинских идей, организующую роль созданной Лениным Коммунистической партии. Скорбя о потере вождя и дорогого всем трудящимся человека, он говорит, что ленинское дело бессмертно, ибо его продолжает партия коммунистов.
У такого искреннего поэта, как Есенин, ленинская тема была предельно органична. Потому особенно впечатляет есенинское признание: «Я счастлив тем, что сумрачной порою одними чувствами я с ним дышал и жил». Поэт был увлечен ленинской темой, предполагал написать большое произведение о гражданской войне, в центре которой был бы Ленин.
Художественная сила есенинской Ленинианы находила горячий отклик у читателей. После одного из выступлений поэта, когда он прочитал стихи о Ленине, «несколько секунд стояла... напряженная тишина. А потом вдруг все сразу утонуло в грохоте рукоплесканий... Просили читать еще и еще... Многие встали с мест и обступили сцену, не сводя глаз с Есенина».

Как часто слышал.

Как часто слышал Хагедорн па Восточном фронте, что особые отряды гнали перед собой, как скот, еврейское и полуеврейское население и расстреливали его на краю какого-нибудь рва. Сам он никогда этого не видел и никогда до конца в это не верил.
Он думал: такие слухи распускаются для устрашения народов. Но когда мать написала ему: «...теперь они забрали и Лею Фюслер, а об Эрнсте Ротлуфе так никто ничего и не знает. А вот насчет Альберта Поля, который был учителем в Рашбахе, был вывешен красный плакат. Ему отрубили голову в Бранденбурге. Это все ужасно...», он понял, что это не «слухи для устрашения». С того дня, уповая лишь на какую-то невероятную возможность, он уподобился человеку, поверившему в благочестие дьявола.
И вот теперь он падет к Залигеру. И верит, что Залигер знает больше, чем он. Его отец, наверно, еще общается с ее дядей, а уж доктору Фюслеру, конечно, все известно.

На другой день

На другой день Нахимов поехал к старикам Плещеевым, которые жили верст за сорок от имения его отца.
Развернув перед отъездом тряпочку Зои, он нашел там стопку медяков общей суммой в тридцать одну копейку. Ну что ж, деньги дороги, а они, как сказала Зоя, у нее последние. Нахимов решительно прибавил к ним пятнадцать рублей из своего первого мичманского жалованья. Он хотел, чтоб дар Зои был щедрым, хотя бы иногда.
— Вашему Агееву Алексей чуть физиономию не набил, — сказала Кира. — А если б набил, был бы прав.
Анна Ивановна возмутилась:
— Как ты огрубела! За три месяца. Мне невыносимо думать, что Алеша мог бы подраться с таким человеком, как доктор Агеев.
— Набить трусу морду — вовсе не значит драться. Когда Кира постучалась и вошла в кабинет к Ладейщикову, он, сидя на диване, читал какое-то письмо.
— Товарищ Ладейщиков, разрешите обратиться, — сказала Кира.
— Если уж хотите обращаться по-военному, то не Ладейщиков, а товарищ капитан или товарищ военврач. Старших по званию по фамилии не называют, — поправил Ладейщиков.

Дрался он.

Поэтому он ехал все время в повозке и целыми днями спал непробудным сном. Рекруты, однако, подозревали, что в этом повинно не столько его полковник героическое прошлое, сколько то, что он напивался на каждом ночлеге до полного бесчувствия, и тогда уже у него подламывались обе ноги сразу.
Дрался он хотя и не очень часто, но как-то особенно глупо и бессмысленно. Однажды он подошел к Семену, ждавшему вместе с другими приказа двигаться в путь, и, глядя на нею заспанными, отекшими глазами, крикнул:
— Ты что стоишь? А? Кто тебе позволил? А?
И со всего размаху ударил Семена по лицу. Кровь заполнила рот рекрута и потекла по подбородку. Он не знал, за что его бьют, и только молча смотрел на командира.
Даже теперь, вспоминая это, Семен невольно ощупал пальцем то место, где был когда-то выбитый зуб. С новой силой поднялась в его душе безысходная тоска. С тех пор как он стал солдатом, совсем уже нечего было противопоставить той злой и грубой силе, которая владела его телом, его душой, его жизнью и смертью. В деревне он имел мать, отца, братьев. Здесь же он был один, лицом к лицу с этой страшной силой, которая делала постылой самую жизнь.
«Вот люди боятся смерти. А если б надо было жить вечно? Хочешь, не хочешь,— живи. И подумать-то об этом тошно».
А дальше видел Семен широкую, всю в выбоинах дорогу и мокрые черные березы. С них, словно застревая в воздухе, валятся желтые листья. Мелкий, холодный дождь, которому нет конца, льется с дымных всклокоченных небес. Рекруты прошли уже более восьмисот верст. Впереди еще версты, числа которых они не знают.

Дай ему кусок.

Не дожидаясь отбоя, все легли спать. Взошла луна. Ежик выкатил из-под шкафа пузырек и принялся с ним играть в лунной полосе, вскакивал на него, толкал носом, как поросенок. Грохот зениток его не смущал. Или он думал, что это гром и скоро пойдет освежающий ливень?
Кира попросила Алешу:
— Дай ему кусок ветчины, — может быть, он ляжет спать.
На следующий день, в воскресенье, все встали позднее и завтракали, когда Анну Ивановну вызвали вниз. Она быстро вернулась, ведя Максима Лаврентьевича.
Он бросился к Кире, обнимая, трогая ее плечи, руки, голову.
— Жива, доченька моя, Кирик, жива!
Потом он прижал к себе Алешу, сел на стул, вытер платком лицо и рассказал наконец, что «какой-то паникер» распространил в Лосинке слух, якобы от ночной бомбежки в Москве было много жертв и разбомбили госпиталь. А вчера действительно это зарево над городом.

Однако размежевание.

Однако размежевание их изображено в ином регистре, нежели столкновение Хольта с циником и воплощением «солдатского духа» Вольцевом. Рядом с Вольцевом Армии Залигер мог бы на первый взгляд показаться не таким уж страшным. Он творит зло, казалось бы, только под давлением «злых» обстоятельств. Он не оставил Лею Фюслер, когда узнал, что общение с ней грозит многими неприятностями; наоборот, он продолжал добиваться ее любви. Правда, он оставил ее позднее, когда перед ним открылась счастливая офицерская карьера и женитьба на Лее могла эту карьеру погубить. Он не был членом национал-социалистской партии и дал беспрепятственно уйти коммунисту Фольмеру, когда тот пришел к нему с советом сдать батарею без боя и тем самым избежать бессмысленного кровопролития. Правда, он донес на него позднее, когда ему самому грозила опасность быть обвиненным в пособничестве дезертиру Руди Хагедориу.
Руди Хагедорн страстно любил Лею, но не защитил ее и служил режиму, обрекшему ее на страдания; Армии Залигер оставил Лею, чтобы стать офицером; Руди Хагедорн пошел добровольцем, воевал в гитлеровской армии пять лет и дезертировал «без пяти минут двенадцать», даже не успев осознать, что он делает; Армии Залигер сдал свою батарею без боя, следуя намеку (но не приказу) своего начальника. Существенна ли разница между ними?