Художник.

Семен не умел в этом разобраться, да если бы и была у него такая возможность, вряд ли он ею воспользовался: так заманчив был образ человека, готового вести постоянную неравную борьбу за бесправных замордованных людей.
Темное море с редким металлическим блеском, пустынное и жаркое, впервые показалось Семену менее чуждым и ненавистным. Да и не такой уж пустыней было оно, когда впереди и за кормой мигали огни других кораблей эскадры, где жили, работали и вот так же говорили между собой такие же, как он, люди.
ХУДОЖНИК И АДМИРАЛ
Художник Василий Федорович Тимм был в это крейсерство гостем адмирала Нахимова. Каждый день он поднимался с койки вместе с командой и, устроившись где-нибудь на палубе со своим походным этюдником, рисовал акварелью морские пейзажи. Он делал также карандашные наброски небольших сцен из корабельной жизни, которые называл «нашлепками».
— Как себя чувствуешь, Джоанн?

Наверно, он спасся.

Франциска сердито покачала головой.
— Ну откуда у тебя такие глупые мысли...
— Я в этом не виновата. Мы не знаем, откуда берутся наши мысли, они — как пыль на ветру. Да мы и сами пыль на ветру...
— А я все время думала о Кареле,— сказала Франциска.— Наверно, он спасся. И не попал в лапы к фашистам. Он же был со мной. И еще я вспоминала о товарищах. Ты и не знаешь, Лея, что это значит: товарищи...
Лея села прямее.
— Если я выздоровею, я буду жить сама по себе. Никому не буду помнить зла и не хочу, чтобы кто-нибудь меня жалел.
— И любить не хочешь? — спросила Франциска.
— Нет, я больше не могу любить. Клянусь тебе, я... Франциска вдруг обеими  руками  зажала  рот  подруге.
— Не смей, не смей клясться, покуда ты больна, вот когда выздоровеешь...

Вы предатель.

Значит, была другая сила в Германии, которая уже сейчас,— когда старую еще не снесли на погост,— осмелилась прорваться наружу, осмелилась вторгнуться в комнату командира батареи и там, в спокойных и разумных словах попыталась толкнуть его на бесстыдно опасное решение.
— Вы предатель,— как-то неуверенно прошипел Залигер.
— Я не трус, господин вопрос капитан, и не предатель своего народа,— сурово отвечал тот.
Тогда Залигер схватил трубку и с лихорадочной быстротой стал крутить ручку. Тот, другой, стоял неподвижно как статуя. Но вот он ожил, шагнул к капитану, вынул правую руку из кармана, протянул ему потрепанное удовлетворение.
Залигер положил трубку на рычаг и перестал крутить ручку. Видимо, не хотел, чтобы внизу в канцелярии раздался звонок. Нет, этот человек не просто бравый немец. И правую руку он все еще держит в кармане куртки. Конечно же, у него там револьвер, подумал Залигер, и эта мысль вдруг заставила его почувствовать нечто, едва не спровоцировавшее у него взрыв ярости, нечто, взбудоражившее его чувство чести, нечто, показавшееся ему до ужаса непонятным, до ужаса возмутительным, но и разумным в то же время. Этот человек, стоящий перед ним, немец, видимо пролетарий, в своем спокойствии воплощал другую силу. Значит, была другая сила в Германии, которая уже сейчас,— когда старую еще не снесли на погост,— осмелилась прорваться наружу, осмелилась вторгнуться в комнату командира батареи и там в спокойных и разумных словах попыталась толкнуть его на бесстыдно опасное решение.
— Вы предатель,— как-то неуверенно прошипел Залигер.
— Я не трус, господин капитан, и не предатель своего народа,— сурово отвечал тот.

В этом корень вопроса.

Каждому учителю, для того чтобы понимать «мазню» своих учеников, нужно хотя бы в некоторой степени быть затронутым интересом к настоящей живописи. А вместе с тем нужно воспитать сначала у себя самого умение смотреть на окружающее, воспринимать форму окружающих вещей, уметь «любоваться», не расплываясь в бледной мечтательной романтике, а сосредоточиваясь в живом напряженном желании видеть и чувствовать.
В этом корень вопроса о художественном воспитании. Методика тогда только будет понятна и осуществима. Вот вы читаете там, что нельзя поправлять детский рисунок, что дети не должны срисовывать с открыток и картинок, что рисование, с натуры недопустимо в младших группах. Но почему?

Из орудийного окопа.

Точно тут господин унтер-офицер, вы как раз стоите у него на голове,— отвечал щекастый малый под злорадный хохот остальных. Хагедорн мигом спрыгнул вниз.
— Черт побери, да здесь у вас настоящая крепость с казематами и всем прочим.— Парни сразу настроились дружелюбнее.
— У нас отличный блиндаж для расчета, господин унтер-офицер. Нам приходится выносить основательные удары из-за близости к шоссе.— Хагедорн рассеянно кивнул.
Из орудийного окопа послышались приглушенные голоса. Минуту спустя оттуда вынырнул Залигер; Хагедорн видел его по-прежнему узкую спину, все еще по-детски тонкую шею, шелковистые светлые волосы, выбившиеся из-под фуражки.

Привесили мне.

Он так и полетел к своей мачте, где должен был тянуть снасть. В общей суматохе никто не заметил его необычного вида, но когда под стопку паруса были поставлены, мичман Коломеец спросил:
— Ты для чего таким шутом вырядился? А? Бледный как бумага Семен отвечал хрипло:
— Привесили мне.
Сигнал полдня.
— Кто?
— Не могу знать.
Для тех, кто отправляется на фронт... выбора быть не может. Их лозунг должен быть — смерть или победа... Это главный и последний фронт, где по всем признакам в ближайшие недели или месяцы решится судьба всей гражданской войны. Здесь мы можем раз навсегда нанести неприятелю такой удар, от которого он не оправится».
Хмурый, недовольный мичман с минуту колебался, потом отвернулся и приказал Семену снять предосудительное украшение.
Смеяться никто не посмел во время аврала. Фыркнул только один Игната. Такое предательство еще больше озлобило Семена.
— Ты у меня только выйди еще раз петрушкой — узнаешь, где раки зимуют!—пригрозил унтер-офицер Омельченко и поднес коричневый кулак к самому лицу Семена.
С тех пор Семен не знал покоя. Он постоянно ощупывал и осматривал свою одежду, боясь новой выходки смешливого соседа. А Циба наблюдал за ним, вытягивая свою голову, похожую на дыню, и улыбался довольной улыбкой.

Боцман.

Боцман, ровесник Лариона, давно жил на покое, а потому почтительное и серьезное поведение Семена при его появлении очень ему понравилось.
— Кто таков? — снисходительно спросил он, ставя оба штофа на стол.
— Тридцать первого экипажа матрос, — отвечал Семен.
— Хорошо! Молодец! Садись!— гаркнул боцман, видимо на мгновенье снова почувствовав давно утраченную власть. — Смотри, хорошо служи. Старайся.
— Слушаюсь! — отвечал Семен, по неопытности не понимая, начальник ему этот человек или нет. Ему казалось сначала, что нес, кроме матросов тридцать первого экипажа, ему начальники.
— Гляди на нас и. учись, — грозно сдвигая брови, продолжал боцман. Он ударил себя и грудь так, что запрыгали и зазвенели медали. — Я сорок лет царю служил, богу веровал.
Последнюю фразу он произнес очень складно и быстро. Сразу стало ясно, что это были привычные, часто повторяемые слова.
Ларион умолк.    Кивнул головой.